Нереальная любовь

Удивительно: ни один роман в истории английской литературы
не был экранизирован так часто, как «Джейн Эйр» писательницы Шарлоты Бронте.
Совершенно дикая история любви, жизнеописание страшных детских мучений главной героини, сумасшедший и непредсказуемый мистер Рочестер, пожары и трагедии в его имении – всем этим наполнен роман до краев. Да и история конкретно привязана к месту и времени – не могло все это произойти, скажем, в современной Великобритании или в те времена, когда начали снимать бесконечный сериал под названием «Джейн Эйр».
Есть еще более удивительные факты: по опросу британцев в 2009 году абсолютное большинство читателей назвали Эдварда Рочестера самым популярным героем в литературе – и это при наличии Хитклифа («Грозовой перевал») и Ретта Батлера («Унесенные ветром»).
А ведь хуже мистера Рочестера трудно себе представить героя! Сначала он глумился над бедной гувернанткой тем, что заставлял ее наблюдать его роман со светской львицей Бланш, потом влюбил бедную Джейн в себя путем жалости и сочувствия к его одиночеству, заставил ее поверить, что и он влюблен в нее, повел ее к алтарю, возле которого выяснилось, что он женат! Несчастную жену, хоть и сумасшедшую, держал не в лечебнице или приютском доме, а на чердаке собственного замка, создавая угрозу жизни всем домочадцам. В конце концов сумасшедшая Берта спалила замок, сгорело все имущество Рочестера, которое он пытался спасти, да сильно покалечился – остался слепым, хромым и криворуким.
И вот в таком состоянии его застает Джейн, которая к тому времени стала независимой и богатой. Она остается с больным графом и решает посвятить ему жизнь. При этом он не хочет, чтобы она жила при нем другом и сестрой милосердия, он хочет, чтобы она оставалась ему женой. Чудовище, а не человек!
Так за что же тогда хромого Эдварда Рочестера так любят читатели и зрители?
Они любят его, потому что его любит Джейн Эйр! А она любит его вопреки всему – просто потому, что любит. И эта любовь делает ее абсолютной героиней - и романа, и английской литературы. Эта любовь удивляет, восхищает и заставляет еще и еще раз увидеть или услышать про нее. Когда любят не за что-то, а вопреки.
Шарлотта Бронте показала нереальную любовь.

И отсюда завелась привычка мешать боль, шутовство и ложь - никогда не показывать людям себя

Вторник 3 февраля 1925. Гельсингфорс.
Сижу 5-й день, разбираю свои бумаги - свою переписку за время от 1898-1917 гг. Наткнулся на ужасные, забытые вещи.

Особенно мучительно читать те письма, которые относятся к одесскому периоду до моей поездки в Лондон. Я порвал все эти письма - уничтожил бы с радостью и самое время. Страшна была моя неприкаянность ни к чему, безместность. <...> Я, как незаконнорожденный, не имеющий даже национальности (кто я? еврей? русский? украинец?) - был самым нецельным непростым человеком на земле. Главное: я мучительно стыдился в те годы сказать, что я «незаконный». У нас это называлось ужасным словом «байструк» (bastard). Признать себя «байструком» - значило опозорить раньше всего свою мать. Мне казалось, что быть байструком чудовищно, что я единственный - незаконный, что все остальные на свете - законные, что все у меня за спиной перешептываются и что когда я показываю кому-нибудь (дворнику, швейцару) свои документы, все внутренне начинают плевать на меня. Да так оно и было в самом деле. Помню страшные пытки того времени:

- Какое же ваше звание?
- Я крестьянин.
- Ваши документы?

А в документах страшные слова: сын крестьянки, девицы такой-то. Я этих документов до того боялся, что сам никогда их не читал. Страшно было увидеть глазами эти слова.

Помню, каким позорным клеймом, издевательством показался мне аттестат Маруси-сестры, лучшей ученицы нашей Епархиальной школы, в этом аттестате написано: дочь крестьянки Мария (без отчества) Корнейчукова - оказала отличные успехи. Я и сейчас помню, что это отсутствие отчества сделало ту строчку, где вписывается имя и звание ученицы, короче, чем ей полагалось, чем было у других, - и это пронзило меня стыдом. «Мы - не как все люди, мы хуже, мы самые низкие» - и когда дети говорили о своих отцах, дедах, бабках, я только краснел, мялся, лгал, путал. У меня ведь никогда не было такой роскоши, как отец или хотя бы дед. Эта тогдашняя ложь, эта путаница - и есть источник всех моих фальшей и лжей дальнейшего периода. Теперь, когда мне попадает любое мое письмо к кому бы то ни было - я вижу: это письмо незаконнорожденного, «байструка». Все мои письма (за исключением некот. писем к жене), все письма ко всем - фальшивы, фальцетны, неискренни - именно от этого. Раздребежжилась моя «честность с собою» еще в молодости. Особенно мучительно было мне в 16-17 лет, когда молодых людей начинают вместо простого имени называть именем-отчеством. Помню, как клоунски я просил всех даже при первом знакомстве - уже усатый - «зовите меня просто Колей», «а я Коля» и т. д. Это казалось шутовством, но это была боль. И отсюда завелась привычка мешать боль, шутовство и ложь - никогда не показывать людям себя - отсюда, отсюда пошло все остальное. Это я понял только теперь.
Корней Чуковский, дневник (1901-1929)

сегодня апогей моей злости (не прошло и года). Разрывает внутри от отвращения к ним. Почему сейчас?
Мне не нравится мое состояние, мои мысли. Все это сжирает меня. Как можно было так долго оправдывать, чего-то ждать и на что-то надеяться? Он мне отвратителен. Как таракан. Фу.

Теперь я жду только равнодушия. Мне некомфортно в этой злости и мерзости.
Плохо.
Как будто я все это время была в заморозке, а теперь она отходит.