У меня было с папой так - у него сразу четвёртую стадию нашли со множественными метастазами.
И новые метастазы даже не стали отслеживать.
А это было важно, например, для принятия решения о переходе с трамала на промедол в качестве обезболивания.
Я сама читала энциклопедии медицинские (интернета тогда не было) и делала папе УЗИ и МРТ за свой счёт - нашли новые метастазы и поэтому перешли на обезболивание наркотиками.
Я не знаю, как сейчас организовано лечение онкобольных, но первое наше онкоотделение было в Люберецкой ЦРБ. Там работали 20 лет назад нелюди. Папу фигачили химией, которая была в наличии. Я пришла к завотделению и спросила - А почему именно эта химия? Где результаты биопсии и гистологии? Какой вид рака у моего отца? Почему такая странная схема введения препаратов - с перерывами? Такой схемы нет ни в одном учебнике.
Завотделением спросил - Вы врач?
Я сказала - Я дочь.
Завотделением спросил - А вы знаете, что ваш отец все равно умрет, будем мы его химией колоть или нет? И умрет в ближайшие подгода.
Я ему - А мы все умрем. Вы мне ответьте на мои вопросы, пожалуйста.
Он мне ответил, да.
Что он колет ту химию, которая у него есть в наличии и когда она есть. И колет всем одинаковые препараты вне зависимости от вида рака. И гистологию он по моей указке делать не будет. Я и могу со своим умирающим отцом идти на ухо.
Я ему сказала, что он не врач, а изувер, который травит умирающих людей - то есть добавляет им бессмысленных страданий. Если у него нет ни желания, ни возможностей лечить больных и нет ни капли сострадания, то гораздо гуманнее было бы больных просто обезболивать, а не вливать в них яд, который добивает их и без того измученные организмы.
Врач меня вытолкал из кабинета взашей и моментально выписал папу из онкоотделения.
Больше 20 лет прошло - до сих пор этот разговор помню.

Важно понять, есть ли метастазы. Знать разновидность рака. И знать, какими препаратами/ сочетаниями препаратов лечат именно этот вид рака.
Держитесь, Тата. Это очень тяжело. Но вы для мамы поддержка и опора. И защитник её интересов.
Мужчины всё-таки гораздо более пугливые, чем мы, девочки.

Идея эксперимента была проста и элегантна: в течение шести часов позволить людям обрести полную власть над телом другого человека. Перформанс состоялся в выставочном центре в Неаполе.

Марина Абрамович встала перед длинным столом, на котором были сложены 72 различных предмета. Одни могли доставить удовольствие, другие — причинить боль и даже убить. Перед художницей лежали перья, спички, нож, гвозди, цепи, ложка, вино, мед, сахар, мыло, кусок торта, соль, коробка с лезвиями, металлическая труба, скальпель, спирт и многое другое.

Перед собой Марина Абрамович поставила табличку с инструкцией:

«Инструкция.

На столе 72 объекта, которые вы можете использовать так, как хотите.

Перформанс

Я — объект.

В течение этого времени я беру на себя полную ответственность.

Продолжительность: 6 часов (20:00 — 2:00)».

Поначалу зрители были аккуратны и нежны: они целовали ее, дарили цветы, но, не получая отпора и возражений, постепенно заходили все дальше и дальше. Присутствующий на перформансе искусствовед Томас МакЭвили писал: «Все началось невинно. Кто-то повернул ее, другой потянул за руку, кто-то дотронулся уже более интимно. Страсти неаполитанской ночи начали накаляться. К третьему часу вся ее одежда была изрезана лезвиями, а к четвертому лезвия добрались и до ее кожи. Кто-то надрезал ее горло и пил кровь. С ней проделывали и другие вещи сексуального характера. Она была так вовлечена в процесс, что не возразила бы, если бы зрители захотели изнасиловать или убить ее. Столкнувшись с ее безволием, нашлись люди, которые встали на ее защиту. Когда один из мужчин приставил к виску Марины заряженный пистолет, положив на курок ее собственный палец, между зрителями разразилась драка».

«Сначала зрители очень хотели со мной поиграть, — вспоминает Абрамович. — Потом они становились все более агрессивными, это были шесть часов настоящего ужаса. Они отрезали мне волосы, втыкали в тело шипы роз, резали кожу на шее, а потом наклеили пластырь на рану. После шести часов перформанса я со слезами на глазах, голая пошла навстречу зрителям, отчего они в буквальном смысле выбежали из комнаты, так как поняли, что я „ожила“ — перестала быть их игрушкой и начала управлять своим телом. Я помню, что, придя в отель в этот вечер и посмотрев на себя в зеркало, я обнаружила у себя прядь седых волос».

«Я хотела показать одну вещь: это просто удивительно, насколько быстро человек может вернуться в дикое пещерное состояние, если ему это позволить. Полученный мной опыт говорит о том, что если оставлять решение за публикой, тебя могут убить», — говорит художница.